Светяшка. (Би’Мар Вейнгарт Сцен)

Сцен появился не потому, что его кто-то создал намеренно.
Он возник как побочный результат эксперимента.

Шиммер стал основой его тела.
Это просто материя — без воли, без формы.
Кровь Алукарда Вейнгарта стала источником энергии.
Но ни Шиммер, ни кровь сами по себе не сделали Сцена живым.

Когда кровь попала в Шиммер, в ней уже было нечто большее — зачаток разума и души.
Из этой крови родилась душа Сцена.
Именно она начала удерживать Шиммер в человеческой форме.
Кровь лишь давала энергию, а форму держал сам Сцен, своей волей.

Первое, что он почувствовал — боль.

Не острую. Не ту, что заставляет кричать. Другую. Тягучую, вязкую, расползающуюся по всему существу, словно чернила в воде. Каждая частица того, что могло бы стать его телом, тянулась в свою сторону — прочь, прочь от центра, прочь от целостности. И только что-то глубоко внутри, ещё не оформившееся в мысль, но уже упрямое, сопротивлялось этому распаду.

Держись.

Он не знал, откуда пришло это слово. Не знал, кто он, что он, где заканчивается он и начинается окружающая тьма. Знал только одно: если отпустить — всё закончится. И он держался.

Потом пришёл свет.

Лаборатория открылась перед ним постепенно, фрагмент за фрагментом, как картина, проступающая сквозь туман. Сначала — серый камень потолка, испещрённый трещинами и бурыми потёками. Затем — стены, уходящие в полумрак, покрытые рунами, которые иногда вспыхивали тусклым багрянцем и снова гасли. Капала вода — размеренно, монотонно, отсчитывая секунды в мире, где время ещё не имело для него значения. Пахло медью, гарью и чем-то сладковато-гнилостным, чему он не знал названия.

Он лежал в углу. Хотя «лежал» — не то слово. Он растекался. Бесформенная масса светящейся субстанции, отказывающейся быть твёрдой, стремящейся к своему естественному состоянию — жидкому, аморфному, мёртвому.

Шиммер. Так называли это голоса, которые иногда раздавались в отдалении. Не обращаясь к нему — они вообще не знали о его существовании, или не придавали ему значения. Просто говорили между собой, а он ловил обрывки слов, как утопающий ловит щепки.

Шиммер не хотел иметь форму. А он — хотел.

В первые дни каждое усилие давалось с мукой. Он представлял себе руку — пальцы, ладонь, запястье — и Шиммер нехотя подчинялся, формируя нечто отдалённо похожее. Но стоило отвлечься на секунду, потерять концентрацию, и всё расплывалось обратно. Пальцы сливались в бесформенные отростки. Кожа теряла плотность, становилась полупрозрачной плёнкой над тёмной жижей. Кости — если можно было назвать костями то, что он выстраивал внутри себя — растворялись, как соль в воде.

И каждый раз, когда форма распадалась, приходила боль. Не физическая — откуда взяться физической боли у существа без нервов? Другая. Глубже. Словно само его «я», едва зародившееся, рвалось на части вместе с телом.

Он учился терпеть. Учился собирать себя заново. Снова и снова.


На исходе третьей недели он впервые увидел собственное отражение.

Лужа воды в углу камеры — там, где капли с потолка собирались в маленькое озерцо — стала его первым зеркалом. Он подполз к ней, ещё не умея ходить, волоча за собой тело, которое больше напоминало медузу, выброшенную на берег.

Из воды смотрело лицо.

Почти человеческое. Скулы, нос, губы — всё было на месте, но словно нарисованное неуверенной рукой ребёнка. Черты плыли, смазывались по краям. И глаза. Глаза цвета старой крови, тёмно-багровые, с вертикальными зрачками, которые казались слишком большими для этого лица.

Он смотрел на отражение долго. Не узнавая. Не понимая. Просто пытаясь запомнить — вот это, это и есть я. Это моя граница. Здесь заканчивается мир и начинаюсь я.

Отражение молчало.


Воспоминания приходили по ночам.

Не его — откуда у него взяться воспоминаниям? Чужие. Они просачивались сквозь кровь, которая текла в его жилах, если те блестящие реки внутри Шиммера вообще можно было назвать жилами.

Кровь Вейнгартов.

Он видел женщину. Лицо ее было закрыто белой вуалью, а на голове дергались огромные, более полутора метра, жучьи усики бело-розового цвета, грязные. Одежда была серой. Маря. Имя всплывало само, непрошенное. Она склонялась над чем-то — над кем-то — в такой же лаборатории, и её губы шевелились, произнося слова, которых он не мог разобрать. Неудача. Это слово он чувствовал, даже не слыша его. Горечь поражения, злость на несовершенство материала, холодная решимость попробовать снова.

Он видел мужчину в тёмном плаще, стоящего над телом. Кровь на каменном полу. Кровь на руках. Лицо мужчины было пустым, как лист бумаги, на котором забыли что-то написать. Алукард. Ещё одно имя. Ещё один осколок чужой жизни, застрявший в нём, как заноза.

Просыпаясь — если то забытьё, в которое он проваливался, когда силы заканчивались, можно было назвать сном — он ощущал привкус чужих жизней во рту. Горький. Металлический. Чужой.

Он не чувствовал к ним ничего.

Ни благодарности — за кровь, которая дала ему силу. Ни ненависти — за эксперимент, который сделал его тем, чем он был. Они были источником, не более. Рекой, из которой он пил, не задумываясь о её истоках. Он существовал не благодаря им. Он существовал вопреки — вопреки всему, что должно было уничтожить его в первые же секунды.


Их было пятнадцать.

Он узнал об этом не сразу. Сначала — только смутное ощущение присутствия. Эхо на краю сознания, похожее на отражение в кривом зеркале. Потом — звуки. Шорохи. Голоса, которые не принадлежали тем далёким экспериментаторам.

Сородичи. Слово пришло само, хотя он не был уверен в его точности. Можно ли назвать братьями и сёстрами существ, рождённых в одном котле хаоса? Он не чувствовал к ним родства. Только странное узнавание — как будто смотришь на собственную тень, отброшенную под неправильным углом.

Первым, кого он увидел по-настоящему, был Яри.

Смуглая кожа, черные волосы, багровые глаза, синяя одежда.

Были и другие. Кто-то освоил форму быстрее, двигался увереннее, говорил — да, некоторые уже научились говорить, выталкивая слова из горла, которое не предназначалось для речи. Кто-то так и остался бесформенным кошмаром в углу, лужей с глазами, которая иногда булькала что-то невнятное.

Он наблюдал за ними.

Он каталогизировал их слабости. Не для того, чтобы использовать — пока — но знание успокаивало. Знание было формой контроля. А контроль был тем, что отделяло его от той бесформенной лужи в углу.


К исходу второго месяца он понял кое-что важное о себе.

Кровь была топливом. Шиммер был сосудом. А он сам — пламенем между ними.

Пламенем, которое пожирало.

Когда он перенапрягался — пытался удержать слишком сложную форму, двигаться быстрее, чем позволяло тело — что-то внутри начинало гореть. Не огнём. Чем-то хуже огня. Энергия крови выжигала Шиммер изнутри, и он чувствовал, как границы его существа истончаются, становятся прозрачными, готовыми порваться.

Однажды он решил проверить свои пределы.

Крылья. Он видел их в чужих воспоминаниях — огромные, кожистые, рассекающие воздух. Видел, как кто-то из Вейнгартов взмывал над землёй, и хотел — впервые по-настоящему захотел — узнать, может ли он сделать то же самое.

Он закрыл глаза. Сосредоточился. Приказал Шиммеру расти, вытягиваться из лопаток, формировать кости, натягивать между ними перепонки.

Боль пришла сразу.

Ослепительная. Всепоглощающая. Такая, что мир вокруг исчез, остался только огонь, разрывающий его изнутри. Он закричал — или попытался закричать, но горло уже расплывалось, и вместо крика из него вырвалось только мокрое бульканье.

Потом — темнота.

Он очнулся лужей на полу. Буквально — лужей. Без формы. Без границ. Просто сверкающее пятно Шиммера, растёкшееся по камню. Сознание плавало где-то на поверхности этой лужи, едва держась за существование.

Собирать себя обратно было мучительно. Каждый миллиметр формы приходилось отвоёвывать у небытия. Сначала — ядро. Центр. То место, где жило его «я». Потом — от центра наружу, медленно, осторожно, как скульптор, высекающий статую из мрамора.

Это заняло часы. Или дни. Он не знал. Знал только, что когда наконец снова обрёл подобие тела, у него больше не было желания экспериментировать с крыльями.

У всего была цена. Теперь он это понимал.


Эмоции были странными.

Они приходили редко — не потому что их не было, а потому что казались приглушёнными, словно звук из-под толщи воды. Он видел, как другие сородичи злились, кричали, радовались — ярко, открыто, на весь мир. Их чувства выплёскивались наружу, как вода из переполненного сосуда.

Он не умел так.

Когда приходил страх, он был холодным и тихим. Сжимал что-то внутри, но не парализовал. Когда приходила злость, она вспыхивала на секунду — острая, как игла — и тут же гасла, оставляя после себя только ясность. Даже радость, если это можно было назвать радостью, ощущалась как лёгкая рябь на поверхности глубокого озера.

Он не знал, нормально ли это. Человечно ли. Впрочем, он и не был человеком. Может, для таких, как он, это и есть норма — существовать в этой тишине, наблюдать за миром из-за стекла, которое не позволяет ни прикоснуться по-настоящему, ни быть задетым.

Иногда ему нравилась эта тишина. Иногда — пугала.


На исходе четвёртого месяца он впервые произнёс слово.

Не вслух — губы ещё не слушались достаточно хорошо для этого. Но внутри. Чётко. Осознанно, как печать на документе.

“Я.”

Короткое слово. Всего один слог. Но в нём было всё — четыре месяца борьбы, боли, страха. Четыре месяца, когда каждый вдох был победой, каждое утро — доказательством того, что он ещё существует.

Он стоял перед зеркалом. Настоящим, не лужей — кто-то из экспериментаторов оставил осколок в коридоре, и он забрал его себе, спрятал в своём углу лаборатории. Из зеркала смотрело лицо — его лицо. Не скопированное у сородичей, не собранное из обрывков чужих воспоминаний. Его собственное.

Острые скулы. Тёмные волосы, которые он научился формировать прядь за прядью. Глаза цвета запёкшейся крови, уже не такие огромные и чужие, как раньше. Губы, которые умели складываться в линию, изгибаться в усмешке, даже — он попробовал — улыбаться.

Улыбка вышла кривой. Мышцы лица ещё помнили свою жидкую природу, сопротивлялись непривычному положению. Но это была его улыбка. Первая в жизни.

"Я — Сцен."

Имя пришло само, всплыло откуда-то из глубины, как пузырь воздуха со дна озера. Может, он услышал его в чужих воспоминаниях. Может, придумал сам. Разница казалась несущественной. Важно было другое — теперь у него было имя. Теперь он был кем-то.


К пятому месяцу он стал тенью.

Не буквально — хотя Шиммер позволял и такое, растекаться по стенам, прятаться в углах, становиться почти невидимым. Он стал тем, кто наблюдает. Тем, кого не замечают.

Сородичи проходили мимо, не обращая на него внимания. Или обращая, но не придавая значения. Он был тихим, незаметным, удобным. Не претендовал на территорию. Не лез в их странные иерархические игры, где право на лучший угол или большую порцию пищи решалось рычанием и демонстрацией клыков.

Он просто был. Смотрел. Запоминал.

И копировал.

Шиммер позволял менять внешность, и он пользовался этим с растущим мастерством. Примерял чужие лица, как одежду. Он учился двигаться, как они. Говорить, как они. Думать, как они думают.

Не потому что хотел быть ими. Потому что хотел понять — как быть собой.

И каждый вечер, возвращаясь в свой угол, он снимал чужие маски и смотрел в осколок зеркала. Проверял — там, под всеми слоями копий, ещё остаётся тот, первый. Сцен. Он сам.

Пока оставался.


На шестом месяце мир начал его отторгать.

Сначала это были мелочи, которые он списывал на усталость или недостаток концентрации. Тени падали неправильно — не туда, куда должны были падать по законам света. Звуки доходили с задержкой, словно пробирались сквозь толщу воды. Воздух вокруг него густел, сопротивлялся каждому движению, как если бы он пытался идти против течения невидимой реки.

Потом стало хуже.

Тело начало сбоить без причины. Он просыпался с расплывшейся рукой — просто месиво Шиммера там, где должны были быть пальцы. Или с ногой, которая за ночь потеряла твёрдость и свисала с края его лежанки, как мокрая тряпка. Однажды — с лицом, которое оплыло набок, превратив его на несколько ужасных минут в карикатуру на самого себя.

Энергия утекала в никуда. Он чувствовал это — как человек чувствует, что истекает кровью, даже если не видит раны. Что-то вытягивало из него силы, что-то невидимое и неумолимое.

А потом он понял, что именно.

Это произошло случайно. Он протянул руку к стене — хотел опереться, восстановить равновесие после очередного приступа слабости — и пальцы прошли сквозь камень. Не потому что он хотел этого. Не потому что приказал Шиммеру стать проницаемым. Просто реальность… пропустила его. Как пропускает воду сито.

Он отдёрнул руку, и на секунду увидел — пространство вокруг неё шло рябью, как поверхность озера, в которую бросили камень.

Ты здесь чужой.

Мысль была холодной и ясной, как лёд. Этот мир — каким бы он ни был, он так и не узнал его названия — не предназначен для таких, как он. Шиммер. Кровь Вейнгартов. Душа, рождённая из случайности и упрямства. Мир отторгла его, давая четкое указание.


Стереть.


Варианта было два.

Он лежал в своём углу, глядя в потолок, который уже начинал расплываться перед глазами, и перебирал их в уме, как камешки в ладони. Первый — остаться. Дождаться, пока мир закончит то, что начал. Раствориться. Медленно, мучительно, неизбежно. Стать лужей на полу, которую кто-нибудь потом вытрет тряпкой, не задумываясь, что это было. Кто это был.

Второй — уйти.

Он не знал, куда. Не знал, как. Не знал даже, возможно ли это. Но он знал кое-что другое. Знал, что в нём ещё осталась кровь Вейнгартов — не вся выжжена, не вся потрачена на поддержание формы. Знал, что Шиммер послушен его воле, даже сейчас, даже ослабевший и нестабильный. И знал — чувствовал — что где-то там, за пределами этой реальности, которая отвергает его, есть другие миры. Другие места.

Места, где он сможет существовать.

Было пора идти. Как бы ни хотелось остаться.


Он встал.

Это далось с трудом — ноги не хотели держать, колени подгибались, всё тело кричало о необходимости лечь и сдаться. Но он стоял. Упрямо, зло, вопреки всему.

Сородичи не смотрели на него. Может, не видели — к этому моменту он был почти прозрачен, почти растворился в воздухе. Может, им было всё равно. Он не чувствовал к ним ничего — ни сожаления о расставании, ни желания попрощаться. Они были частью того мира, который убивал его. Частью, которую он оставлял позади.

Он закрыл глаза.

Сосредоточился на крови внутри себя. На последних каплях энергии, которые ещё не были потрачены. Собрал их — все до единой — в один раскалённый комок где-то в центре своего существа.

И приказал.

Не «дай мне силу». Не «помоги выжить». Просто — всё. Всё, что есть. Сейчас.

Кровь отозвалась.


Боль была невозможной.

Такой, что мир перестал существовать — остался только он и огонь, разрывающий его изнутри. Шиммер взорвался. Не разлетелся осколками — прорвался, как вода прорывает плотину, как кулак прорывает бумагу. Сквозь ткань реальности. Сквозь законы, которые отвергали его.

Мир закричал.

Или это кричал он сам — он не мог понять. Всё смешалось: боль и свобода, ужас и восторг, падение и полёт. Он чувствовал, как пространство рвётся под его напором, как края разрыва пытаются сомкнуться, выплюнуть его обратно, раздавить между слоями реальности. И он чувствовал, как проходит сквозь — вопреки всему, вопреки невозможности этого.

Вспышка.

Треск, похожий на звук ломающихся костей мироздания.

Бесконечное падение — сквозь ничто, сквозь всё сразу, сквозь цвета, которым не было названия, и звуки, которые не могли существовать.

А потом…

Тишина.


Он открыл ныне светящиеся глаза.

Над ним было небо.

Настоящее небо — не каменный потолок лаборатории, не багровое мерцание рун, не вечный полумрак. Небо — голубое, бесконечное, с облаками, похожими на клочья белой пряжи. И солнце. Яркое, тёплое, совсем не похожее на те искусственные источники света, к которым он привык.

Сцен лежал на траве.

Трава. Он знал это слово из чужих воспоминаний, но никогда раньше не видел её по-настоящему. Не чувствовал, как она щекочет кожу, не вдыхал её запах — свежий, живой, такой непохожий на запах лаборатории. Зелёная. Мягкая. Настоящая.

Тело болело. Всё — каждая клетка, каждая частица Шиммера. Он чувствовал себя выжатым, опустошённым, как сосуд, из которого вылили всё содержимое до последней капли. Энергия крови почти закончилась. То, что осталось, едва хватало на поддержание формы.

Но форма держалась.

Он поднял руку — медленно, с усилием — и посмотрел на неё. Пять пальцев. Ладонь. Запястье. Светится. Всё на месте. Всё его.

Он сел, оглядываясь.

Мир вокруг был другим. Не просто «незнакомым» — он ощущался иначе. Не отталкивал. Не пытался растворить его в себе. Воздух был просто воздухом, земля — просто землёй. Пространство не искажалось вокруг него, не шло рябью при каждом движении.

Он был здесь — чужаком, “пришельцем” из другого мира, — но этот мир его принимал.

Кантария.

Слово всплыло из ниоткуда. Или из тех же глубин, где хранились чужие воспоминания. Он не знал, правильно ли оно, но оно казалось правильным. Казалось важным.

Сцен встал на ноги.

Это далось легче, чем он ожидал. Тело слушалось — слабое, истощённое, но послушное. Шиммер держал форму без того постоянного усилия, к которому он привык. Как будто здесь, в этом мире, быть твёрдым было естественно.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Трава хрустела под ногами — странный, приятный звук. Впереди виднелись деревья, какие-то строения на горизонте, дорога, уходящая за холм.

Позади — ничего. Никакого разрыва, никакого следа того перехода, который едва не уничтожил его. Только пустое небо и мир, который ждал.

Сцен не оглянулся.

Оглядываться было не на что. Всё, что осталось позади — лаборатория, сородичи, кровь, которая его создала — принадлежало другой жизни. Той, которая закончилась в момент, когда реальность разорвалась под его напором.

Эта жизнь — новая. Его собственная. Единственная, которая имеет значение.

Он шёл вперёд, к горизонту, к неизвестности.

И впервые за шесть месяцев существования ему не нужно было заставлять себя держаться.

Он просто жил.