Ганс Эден Розен

Ганс Эден родился в 1970 году в Нондорфе, приграничной австрийской дыре, пахнущей дешёвым пивом и отчаянием. Его отец, Якоб Эден, был живым воплощением неудачи - наркоман, от которого отказалась собственная семья, вор и беглец. Мать, Анна, с немецкой наивностью и фатальной влюблённостью, последовала за ним в это австрийское захолустье, где и родила сына. Ганс не был желанным ребёнком. Он был побочным эффектом. Его детство прошло в серых переулках, где он учился первому закону выживания: если не отнимешь сам, у тебя отнимут. Конфеты у малышей, бутерброды у школьников, кошельки у пьяных у забегаловки - всё это было к четырём годам. В двенадцать он был классическим беспризорником: тощий, молчаливый, с глазами старого человека в детском лице.

Взрыв произошёл в пятом классе. Одноклассник, сын местного мясника, целую неделю методично, со смаком, портил единственную тетрадь Ганса, вытирал об него грязные руки, а в пятницу плеснул в лицо разведённым клеем. Учительница, как всегда, сделала вид, что не заметила. Ганс не закричал, не заплакал. Он встал. Медленно, будто через сопротивление густой жидкости, подошёл к своей парте, взял тяжёлый дубовый стул. Одноклассник, видя это, лишь фыркнул. Удар был не яростным, а техничным. Ганс не бил - он наносил. Первый удар пришёлся по колену, ломая сустав с хрустом сухих веток. Второй - в солнечное сплетение, вышибая воздух с булькающим стоном. Третий, заключительный, - по голове. Звук был глухим и на удивление тихим. В классе повисла тишина, нарушаемая только прерывистым хрипом Ганса и мокрым шлепком крови, капающей с ножки стула на линолеум.

Детский дом был лишь временной остановкой. Ганс не вписался и туда, устроив бунт из-за пайки, закончившийся сломанной рукой у воспитателя. Постановление суда было суровым и однозначным: в тринадцать лет он был передан в закрытую военную академию «Фридрихсхафен». Не школу - академию. Место, куда отправляли потерянные для общества души в надежде выковать из них полезный инструмент.

Академия «Фридрихсхафен» не перевоспитывала. Она ломала и собирала заново. Подъём в пять утра, десятикилометровый кросс в любую погоду, строевая до потери сознания, изучение устава вместо сказок. Физические наказания были нормой. Но для Ганса, чьё детство было постоянной болью, это было просто другой её формой, более упорядоченной. Внутренний хаос, потребность крушить и ломать, они никуда не делись. Их просто загнали глубоко внутрь, заморозили, обложив слоями железной дисциплины. Из него сделали идеального солдата. Комиссар Эден, шестнадцати лет, был образцом для подражания: подтянутый, молчаливый, беспрекословно выполняющий приказы. Его глаза, прежде полые от злобы, стали просто пустыми. Как два озёрных льда.

Когда в 1988 году война пришла в Австрию, выпуск академии бросили на передовую, под Амштеттен. Там, в клубке окопов, превращённых артобстрелами в лунный пейзаж, Ганс получил снайперскую винтовку. Это было озарение. Мир, который всегда был шумным, жестоким и бессмысленным, в перекрестье оптического прицела вдруг обрёл чёткие границы. Хаос сводился к простым параметрам: расстояние, ветер, движение цели. Его первый выстрел с четырёхсот метров попал сербскому офицеру точно между глаз. Ганс не почувствовал ничего, кроме странного удовлетворения, как от решённой сложной задачи. Он нашёл свой язык. Безмолвный язык свинца и баллистики.

Его эффективность была пугающей. В секторе, за который он отвечал, перестали показываться не то что офицеры - связные и санитары. Он мог пролежать в воронке от снаряда трое суток, почти не двигаясь, слившись с грязью и разложением, и сделать всего один выстрел. Но этот выстрел всегда останавливал вражескую атаку, убивая человека с рацией или с ящиком патронов. Его называли «Призраком Нондорфа». Командование ставило его в пример, награждало, а сослуживцы старались не смотреть ему в глаза слишком долго. В нём было что-то нечеловеческое. Именно на фронте проявилась его странная, интуитивная одарённость. Он не был образованным инженером. Но он чувствовал механизмы. Когда его винтовка давала осечку, он не нёс её оружейнику. Он сам, ночью, при свете коптилки, разбирал её, и его тонкие, ловкие пальцы находили причину - микротрещину в ударнике, заусенец в патроннике - которую опытные мастера могли и пропустить. Он собирал из обломков сбитого дрона и миномётного взрывателя примитивный датчик движения, предупреждающий о приближении разведчиков. Из трофейного ночного прицела и аккумулятора от грузовика он сделал ослепляющую «вспышку», которую использовали для ночных рейдов. Эти устройства не были красивыми. Они были уродливыми, спаянными на скорую руку, но они работали. Солдаты шептались, что у Ганса «золотые руки» и «договор с дьяволом». На самом деле, это был его единственный способ говорить с миром, который он ненавидел, - не разрушая его, а перекраивая под себя.

Конец войны для Ганса наступил не с мирным договором, а с приказом, отданным его взводу после битвы за высоту 779. Из сорока человек в живых осталось девять, включая его. Они трое суток держались без сна, без горячей еды, отбивая одну атаку за другой. Когда подошли долгожданные подкрепления, измотанные бойцы уже мысленно видели тёплые койки и полевую кухню. Но по рации прозвучал новый приказ: немедленно, без отдыха, совершить тридцатикилометровый марш-бросок, чтобы закрыть брешь на другом участке. Брешь, которую, как все понимали, уже не закрыть.

Лейтенант, сам двадцатилетний мальчишка с трясущимися руками, попытался их построить. «Вперёд, выполнять приказ! Это наш долг!»

Ганс не двинулся с места. Он сидел на ящике из-под патронов, медленно, методично протирая ствол своей винтовки промасленной ветошью. Его спокойствие в тот момент было страшнее любой истерики.
- Комиссар Эден! — закричал лейтенант, голос срываясь на фальцет. - Я приказываю! Это измена!

Ганс медленно поднял голову. Его ледяной взгляд скользнул по лицу лейтенанта, по измождённым лицам товарищей.
- Приказ есть приказ, - ровно сказал Ганс. - Но этот приказ - не тактика. Это утилизация расходного материала. Нас списали.

Взвод замер. Лейтенант, побледнев, потянулся к кобуре на поясе. Он не успел расстегнуть кобуру. Резкий, сухой хлопок раздался у его ног - не выстрела, а самодельной дымовой шашки, выдернутой Гансом из-за голенища. В клубах едкого дыма всё смешалось. Когда дым рассеялся, Ганс стоял в полуметре за спиной лейтенанта. Лезвие его собственного штык-ножа было прижато к горлу офицера так, что на коже уже выступила тонкая красная ниточка.
- Новый приказ, - тихо, но отчётливо произнёс Ганс. Его голос впервые за годы звучал не как эхо устава, а как самостоятельная сила. - Мы не пойдём на бойню. Мы уходим. Кто устал быть пушечным мясом - берёт оружие и идёт за мной. Кто хочет остаться - может попробовать нас остановить.

Никто не попытался. В глазах восьми выживших читалось одно: обречённость, за которой вдруг блеснула искра дикой, животной надежды. Так, в грязи окопа, под присвист случайных пуль, родилось «Наследие Эдена».

Первое время они были просто бандой. Нападали на мелкие обозы, отбивались от патрулей, жили в лесах. Но Ганс мыслил иначе. Его первая самостоятельная операция была не нападением, а инженерным проектом. Они захватили полуразрушенный радиозавод на окраине Линца. Пока другие укрепляли периметр, Ганс три дня и три ночи не вылезал из цеха. Он нашёл старое оборудование для травления плат, запасы радиодеталей, даже уцелевший немецкий шифровальный аппарат «Энигма» образца 40-х годов, пылившийся на складе. К утру четвёртого дня он собрал нечто, что его люди назвали «Ухом». Это была сеть из двадцати самодельных радиожучков, работающих на уникальной, часто скачущей частоте. Их разбросали вокруг предполагаемых маршрутов движения войск. «Ухо» ловило переговоры, передавало их на завод, где Ганс вручную, по старинке, расшифровывал самые важные. Впервые они видели не то, что было перед носом, а то, что планировалось за горизонтом. Это была их первая настоящая победа - победа не силы, а ума. Захват радиозавода под Линцем стал для «Наследия Эдена» не просто укрытием. Он превратился в кузницу. Пока Австрия и вся Европа пытались зализать раны официально завершившейся войны, в подвалах и цехах, пахнущих припоем и пылью, кипела другая война - война за технологии.

Ганс не тратил время. Он превратил завод в мозговой центр. Уцелевшие станки с ЧПУ были перепрограммированы для травления плат по его чертежам. Со складов трофейных частей, собранных по всей стране, тянулись вереницы боевиков, тащивших ящики с советскими микросхемами серии «Кремний», немецкими оптоволоконными кабелями, американскими транзисторами в герметичных банках. Ганс, сутками не выходя из главного цеха, покрытый тонкой плёнкой металлической пыли, творил.

Первым шедевром стала сеть «Паллада». Это были не просто жучки. Это были плоские, с ладонь размером, устройства, замаскированные под камни, обломки кирпича, куски шифера. В их сердце бился маломощный, но невероятно стабильный кристалл, выращенный в вакуумной печи из захваченных кварцевых резонаторов. «Паллады» питались от микроскопических солнечных панелей и термогенераторов, улавливающих разницу температур день-ночь. Они не передавали всё подряд - они записывали, анализировали спектр радиосигналов по заданным параметрам (частота военных диапазонов, определённые позывные) и лишь раз в сутки, на три секунды, выстреливали сжатый пакет данных узконаправленным лучом на ретранслятор. Обнаружить их было почти невозможно. А перехватить и расшифровать - нереально. Впервые у Ганса появились глаза и уши по всей Центральной Европе.

Следом пошли «Церберы» - портативные станции радиоэлектронной борьбы. Собранные в корпусах от армейских раций, они не глушили сигнал. Они его подменяли. «Цербер» мог перехватить приказ, идущий к роте пограничников, задержать его на тридцать секунд, за это время встроенный в него примитивный аналоговый компьютер (собранный, по слухам, из деталей старых калькуляторов и игровых автоматов) подбирал ключ к простому шифру, слегка менял содержание («стоять на месте» на «продвинуться на два километра севернее») и отправлял дальше. Целые подразделения ходили кругами, попадали в засады своих же союзников, теряли связь, даже не подозревая, что ими дирижирует призрак из прошлой войны.

Но главной страстью Ганса стало оружие и его продолжение - человек. В отдельном, стерильном ангаре, куда допускались единицы, он начал эксперименты. Сначала это были просто улучшения: оптические прицелы с лазерным дальномером, припаянные прямо к штурмовым винтовкам; гранаты с пьезоэлектрическим взрывателем, срабатывающим не от удара, а от изменения давления (их нельзя было обезвредить, можно было лишь осторожно унести и взорвать на полигоне). Потом он перешёл к людям.

Первые импланты были утилитарны. Сержант Мюллер, потерявший два пальца на мине, получил титановые протезы. Но это были не просто копии. В подушечки «пальцев» Ганс встроил чувствительные пьезодатчики, выведя сигнал на оставшиеся нервные окончания. Мюллер не просто держал оружие. Он чувствовал его текстуру, температуру, давление спускового крючка. Это было революцией. Затем была Лена, радистка, оглохшая на одно ухо от взрыва. Ганс не стал восстанавливать слух. Он вживил ей за ушную раковину компактный радиоприёмник, подключённый напрямую к слуховому нерву. Теперь она слышала радиопереговоры в заданном диапазоне… внутри своей головы. Без наушников, без помех. Она стала живой станцией прослушки.

Шли месяцы, годы. Нестабильное австрийское государство, раздираемое политическими склоками и послевоенным кризисом, было идеальной питательной средой для «Наследия». Они были тенью, призраком, о котором все знали, но которого боялись назвать. Их технологии уходили вперёд семимильными шагами. Ганс, изучая трофейные медицинские исследования (в том числе секретные работы по нейроинтерфейсам из разгромленных архивов Штази и ЦРУ), совершил прорыв. Он создал «Нейрошов» - биосовместимый полимерный проводок, который можно было вживить вдоль повреждённого нерва. Он не просто восстанавливал связь - он усиливал сигнал. Солдат с таким имплантом в руке мог сжимать тиски с силой гидравлического пресса, не чувствуя усилия. А с подключённым к моторной коре чипом - управлять механической конечностью силой мысли, как своей собственной.

Именно тогда пришло осознание предела. Земля стала тесной. Прослушивая своими «Палладами» секретные переговоры о новом витке милитаризации космоса, о проектах орбитальных бомбардировщиков, Ганс понял: будущая война будет там, наверху. И тот, кто придёт туда первым, будет диктовать правила.

План «Икар» родился не на пустом месте. «Паллады» вычислили слабое звено: полузаброшенный исследовательский комплекс в швейцарских Альпах, формально занимавшийся метеорологией, а на деле - доводкой термостойких сплавов для неких «высокоскоростных аппаратов». Ганс решил не грабить. Он решил захватить и превратить в свою верфь.

Штурм комплекса «Оберхаузен» был не атакой, а хирургической операцией. «Церберы» ослепили внешнюю охрану, заглушив тревогу. Бойцы, некоторые уже с кибернетическими усилителями, беззвучно нейтрализовали часовых. Когда они ворвались в главный ангар, их ждало не сопротивление, а… тишина. И в центре, под мощными прожекторами, стоял он. Недостроенный, с открытыми панелями и свисающими жгутами проводов, но уже дышащий мощью каркас. Это был не самолёт. Это был клинок, направленный в небо. Дальний бомбардировщик-разведчик с ядерной силовой установкой, способный, по задумке, на кратковременный суборбитальный прыжок. Проект был заморожен из-за окончания войны и чудовищной стоимости. Для Ганса это было идеальное начало.

Следующие восемнадцать месяцев ангар в горе стал его вселенной. Он стал не инженером, а дирижёром титанического оркестра. Для легиона «Искупленных» (так теперь называли его киборгизированных ветеранов) были разработаны специализированные интерфейсы, позволявшие им напрямую, через нейрошнуры, подключаться к системам корабля, чувствуя вибрацию корпуса, температуру реактора, как собственный пульс. Сам корабль, названный «Геенна», обрастал нестандартными системами: лазерные коммуникации, неподдающиеся перехвату; активная камуфляжная система, искажавшая тепловой и радиолокационный след; и главное - переделанная под орбитальный сброс пусковая установка для тактических боеголовок. Это было уже не оружие войны. Это был инструмент террора. Первый выход «Геенны» в космос стал не боевым вылетом, а холодным, расчётливым жестом. Корабль, больше похожий на хищную ската из полированной стали и чёрной керамики, вышел на низкую околоземную орбиту без попыток маскировки. Его датчики, сотканные из украденных спутниковых компонентов и гениальных импровизаций Ганса, с жадностью сканировали эфир. Внутри, в тесноватой рубке, под алым аварийным светом, работал экипаж из двенадцати «Искупленных». Их тела были опутаны нейрошнурами, ведущими к консолям; они управляли системами не через клавиши, а силой намерения, их расширенные зрачки отражали мелькание данных на виртуальных дисплеях, проецируемых прямо на сетчатку.

Сделав три витка, «Геенна» зависла на момент над Брюсселем. И затем, раскрыв антенны, похожие на лепестки ядовитого цветка, послала в эфир на всех открытых частотах, включая гражданские, не голос, не угрозу. Лишь строчку кода, повторённую тысячу раз. Шифр был примитивен, его взломали за минуты. Это были координаты. Абсолютно точные широта, долгота и глубина секретного подземного командного бункера НАТО под замком Шарлеруа, местонахождение которого было государственной тайной высшего уровня. Никаких пояснений. Просто факт, переданный с ледяной вежливостью машины: «Я тебя вижу».

Паника, охватившая штабы, была слышна даже в космосе по всплескам перегруженных частот. Свой визит «Геенна» завершила, и Ганс отдал приказ на отход. Заявление было сделано. В небесах появился новый бог, и его имя было Безразличие.

Ответ не заставил себя ждать. Но это была спешка, панический укол, а не продуманный удар. Американцы, в обход всех соглашений, в авральном режиме вывели на орбиту единственный готовый прототип гиперзвукового перехватчика «Молот Тора» - машину, созданную для точечных ударов по спутникам. Его пилот, майор Райвир, был лучшим из лучших. Задача была проста: найти и уничтожить «Геенну» любой ценой.

Бой был коротким и односторонним, но не в пользу перехватчика. «Молот Тора» вышел на хвост «Геенне», используя данные слежения с тайных станций. Райвир поймал цель в прицел, его палец уже лежал на гашетке ракет «воздух-космос». И в этот момент его кабина погрузилась во тьму. Не физическую - все системы были в норме. Но на его шлеме дополненной реальности, на всех дисплеях, вместо тактической картинки возникло одно-единственное, мерцающее зелёным на чёрном, слово: «СЛЕПОЙ».

Это была не помеха. Это была хакерская атака такого изощрённого уровня, о котором не думали даже теоретики. Вирус, проникший через экспериментальный канал спутниковой связи, не глушил - он заменял реальность. Райвир, прошедший адские тренировки на дезориентацию, всё же на секунду запаниковал. Этой секунды хватило. «Геенна», казавшаяся неповоротливой, совершила немыслимый для своего класса разворот, подставив перехватчику не уязвимый корпус, а выпуклый массив своих двигателей. И выстрелила.

Это был не лазер, не ракета. Это была струя перегретой плазмы из аварийного сброса активной зоны ядерного реактора. Грязный, отчаянный, нестандартный приём, на который способен только тот, кто не боится убить и себя. Раскалённый смерч ударил в нос «Молота Тора», испарив сенсоры, оплавив броню. Перехватчик, неуправляемый, сорвался в бесконтрольное вращение и начал медленно, неумолимо сходить с орбиты, чтобы сгореть в атмосфере. Майор Райвир успел катапультироваться. «Геенна», с оплавленным задом и сотрясаемая внутренними пожарами, ушла в тень. Она выполнила свою задачу, но получила смертельную рану. «Геенна» инсценировала свою смерть, корабль начал самопроизвольно разрушаться, тем временем весь экипаж начал эвакуироваться в спасательные капсулы, их никто не заметил. Капсулы смешались с обломками летящими прямиком на землю. Когда к месту её последней стоянки подошли спасательные корабли НАТО, они зафиксировали лишь короткую, яростную вспышку, ненадолго затмившую звёзды. Ганс Эден официально погиб. Его эпоха, как думали многие, завершилась. Но Ганса там и не было. Они ошибались. Это был лишь пролог.


На обломках «Геенны», в тайной точке Лагранжа, началось новое строительство. Теперь у Ганса не было ограничений старого корпуса. У него были трофеи, знания, время и фанатичная воля. Новый корабль не строили - его выращивали. Он получил имя «Эдем». Это был не просто корабль. Это был ковчег новой эры. Его основой стал каркас захваченного межпланетного буксира, на который нарастили броню из композитных нанослоёв, ворованных с секретных производств. Энергию давали не ядерные, а первые в мире компактные экспериментальные термоядерные горелки, чертежи к которым Ганс выменял у отчаявшегося украинского учёного за гарантии спасения его семьи. Вооружение «Эдема» было не для боя с кораблями - оно было для устрашения планет. В его брюхе, как яйца дракона, лежали «Молоты Иова» - стержни из обеднённого урана, которые можно было сбросить с орбиты, смешивая с землёй целые города без радиации, одним лишь чудовищным кинетическим ударом.

Экипаж «Эдема» был его высшим творением. «Искупленные» второго поколения. Их тела более чем наполовину состояли из биосовместимого металла и полимеров. Нейроинтерфейсы позволяли им ощущать корабль как собственное тело. Они не общались - они обменивались мысленными пакетами данных. Они были легионом, а Ганс - их центром, их богом-машиной.

Когда «Эдем» впервые показался на радарах земных сил ПКО, это был уже не пират. Это был суверен. Его первая «лёгкая победа» случилась, когда объединённый евро-американский отряд из трёх новейших крейсеров-перехватчиков типа «Архангел» попытался взять его в клещи. Бой, если его можно так назвать, длился менее десяти минут. «Эдем» даже не маневрировал активно. Он просто… игнорировал их. Его активная защита, управляемая коллективным разумом «Искупленных», с математической точностью расстреливала приближающиеся ракеты лазерными импульсами. А когда крейсеры попытались сблизиться для тарана или десанта, «Эдем» применил своё небоевое, но самое страшное оружие - подавитель поля. Генератор, создающий локальное искажение электромагнитного и гравитационного полей. На крейсерах мгновенно вышли из строя все системы, от двигателей до жизнеобеспечения. Они превратились в беспомощные, тёмные гроба, медленно дрейфующие в пустоте. «Эдем» не добивал их. Он просто прошёл мимо, как человек, отмахивающийся от назойливых мошек. Унижение было полнее любого уничтожения.


Семь лет. Семь лет «Эдем» висел в небесах как Дамоклов меч. Семь лет человечество копило силы, преодолевая распри, и создавало оружие для одной цели. Операция «Низвержение Люцифера» не была военной кампанией. Это был акт тотального хирургического уничтожения.

Флот, собранный у границ лунной орбиты, не имел аналогов в истории. Не корабли - планетоиды войны. Линкоры «Немезида» с гравитационными бомбардировочными рейками, способные дробить астероиды. Авианосцы «Геката», несущие рой автономных ударных дронов «Цербер», каждый размером с истребитель. Десантные ковчеги «Минотавр», внутри которых ждали своего часа пять тысяч спецназовцев в экзокостюмах третьего поколения «Арес», напичканных нейроподавлением и антикибернетическим вооружением. И титанический флагман «Икар» - подвижная командная база и энергетическое оружие, чей основной луч мог прожигать лунную кору.

Им противостоял «Эдем». За годы он превратился не просто в станцию, а в искусственную планетоидную крепость, опоясанную кольцом автономных боевых платформ «Шипы» и облаком нанороботов-«Пыли», способных пожирать металл и глушить любые сигналы. Его защита казалась абсолютной.

Первый удар был классическим: залп тысяч кинетических снарядов с линкоров «Немезида», призванный насытить оборону. «Эдем» ответил. Его «Шипы» ожили, выжигая снаряды лазерами. Облако «Пыли» сгустилось, поглощая те, что прорывались. Казалось, сценарий повторяется.

Но это была ловушка. Пока системы «Эдема» были заняты кинетическим штормом, «Икар» выпустил не луч, а особый, модулированный гравитационный импульс. Он не наносил урона. Он был настроен на резонансную частоту кольца «Шипов». На экранах «Эдема» платформы, всего на три секунды, дрогнули и вышли из строя, их системы синхронизации сломаны гравитационной волной. В образовавшуюся брешь хлынул рой дронов «Цербер».

Начался второй акт - бой на истребление в ближней зоне. «Церберы», управляемые коллективным искусственным интеллектом, несли не ракеты, а компактные ЭМИ-генераторы и «клей» - полимерную пену, мгновенно затвердевающую в вакууме и выводившую из строя механизмы. Они лепились к корпусу «Эдема», как пиявки, ослепляя сенсоры и заливая шлюзы. «Искупленные» вышли им навстречу. Бой киборгов и машин в разреженном пространстве вокруг станции был немым, страшным и эффективным. «Искупленные» рвали дроны руками, но на место каждого уничтоженного «Цербера» прилетали десять новых.

Ганс в командном центре чувствовал каждую потерю через свою нейросеть. Его «Искупленные» гибли не просто как солдаты - гаснули узлы в его собственном расширенном сознании. Это был невиданный ранее тип боли - не физической, а экзистенциальной, как ампутация частей разума.

И тогда он совершил стратегическую ошибку, вызванную этой новой болью и древней, детской яростью. Он сконцентрировал основные силы «Искупленных» на внешней обороне, чтобы отбросить дронов. Он развернул главное оружие «Эдема» - колоссальные лазерные батареи «Глаз Саурона» - на флагман «Икар», чтобы вырезать сердце атаки.

Это и было целью. Пока «Глаз» копил энергию для испепеляющего удара, три десантных ковчега «Минотавр», прикрытые помехами от умирающих «Церберов» и гравитационными искажениями от «Икара», совершили немыслимое. Они не пошли на шлюзы. Они пошли на таран на низкой, но расчетной скорости.

Титановые носы «Минотавров», формой напоминающие гигантские буры, врезались в относительно слабые, соединённые сварными швами секции жилых и инженерных модулей «Эдема». Звука не было. Было лишь сокрушительное вибрационное поле, потрясшее станцию до основания. Герметичность была нарушена в тридцати точках. Но это был не классический прорыв. Это был контролируемый взлом. Ковчеги не просто врезались - они причалили, раскрыв свои шлюзы прямо в пробоины, превратившись в мосты для вторжения.

Третий, решающий акт разыгрался внутри. Пять тысяч «Аресов» хлынули в коридоры «Эдема». Их тактика была отработана до автоматизма. Они не гнались за «Искупленными». Они взрывали узлы связи, заливали «клеем» вентиляционные шахты, отсекали энергомагистрали. Их экзокостюмы были оснащены «крикунами» - генераторами ультразвука, выводившими из строя нейроинтерфейсы киборгов, и «болтунами» - вирусными инжекторами для взлома систем станции.

«Эдем» умирал. Секция за секцией погружалась во тьму и тишину. «Искупленные», отрезанные от командной сети и друг от друга, бились с яростью загнанных зверей, но их индивидуальное превосходство тонуло в тактическом хаосе и подавляющей массе штурмовиков. Ганс, в своем центре, чувствовал, как его империя рассыпается на части. Экран за экраном гас, окрашиваясь в аварийный багровый цвет. Связь с внешними платформами и дронами прервалась. Станция была парализована изнутри.

Он отдал последний приказ оставшимся «Искупленным» - сойтись к реакторному залу для последнего рубежа. Сам же он не пошел туда. Он отключился от нейросети. Внезапная, оглушительная тишина в собственной голове была почти болезненной. Он встал и медленно, без спешки, направился не к бою, а в противоположную сторону - в заброшенную обсерваторию на внешнем ободе станции. Туда, где когда-то наблюдал за звёздами.

Его нашли там. Не в бою. Он стоял у огромного, треснувшего от удара иллюминатора, спиной к дверям. За его спиной бушевал бой, слышны были взрывы и треск импульсных винтовок. В обсерваторию ворвался штурмовой отряд. Десять «Аресов» в тяжёлых, исцарапанных бронекостюмах, с поднятым оружием. Они ожидали ловушку, последний отряд киборгов, что-то эпическое.

Вместо этого они увидели одинокую фигуру в простом сером комбинезоне, смотрящую на Землю, висящую в черноте в иллюминаторе. Она была так близко, так прекрасна и так ненавистна.
- Ганс Эден! — прокричал командир через внешний динамик, его голос, искаженный синтезатором, звучал неестественно громко в тихом зале. - Вы окружены! Сложите оружие и сдайтесь!

Ганс не обернулся. Он медленно поднял руку и приложил ладонь к холодному триплексу иллюминатора, как будто пытаясь коснуться самой планеты.
- Оружие? — его голос был тихим, почти задумчивым, но в мёртвой тишине его было слышно отчётливо. - У меня его никогда и не было. Были только инструменты.

Он повернулся. Его лицо было бледным, усталым, но абсолютно спокойным. В его глазах не было ни безумия, ни отчаяния, ни даже вызова. Была лишь глубокая, леденящая пустота и странное, почти научное любопытство, будто он наблюдал за интересным экспериментом, участником которого оказался.
- Эксперимент завершён, - просто сказал он. - Данные собраны. Система… реагирует предсказуемо.

Он не сделал ни одного движения в сторону штурмовиков. Он просто стоял, опустив руки по швам. Это полное отсутствие сопротивления, эта надмирная отрешённость, были страшнее любой ярости. На секунду даже закалённые бойцы замешкались, ошеломлённые антиклимаксом величайшей охоты в истории.

Именно эту секунду командир отряда, полковник Штрауб, не упустил. Он сделал три резких шага вперёд, и прежде чем кто-либо успел среагировать, оглушительным ударом электрошокера в режиме максимальной мощности обрушил Ганса на пол. Тело дёрнулось в немой судороге, затем обмякло.

Тишина, наступившая после треска разряда, была оглушительной. Величайший преступник эпохи, архитектор орбитального ужаса, лежал лицом вниз на полированном полу у иллюминатора, без сознания, связанный пластиковыми стяжками. Его взяли не в героической схватке. Его оглушили, как буйного животного, в момент, когда он смотрел на Землю.

Орбитальная война была окончена. Шедевр Ганса, «Эдем», превратился в его саркофаг и трофей. А сам он, уже бездыханную ношу, погрузили в бронированную капсулу для особо опасных преступников и начали долгий спуск на планету, которую он так мечтал испепелить, чтобы предстать перед судом и пройти через спектакль казни.


Суд был скорым и показательным. Его обвинили в 87 подтверждённых военных преступлениях, включая применение ядерного оружия, орбитальный терроризм и убийство миллионов. Приговор был единогласно одобрен: смертная казнь через публичное повешение.

Казнь транслировали на весь мир. Площадь перед бывшим зданием ООН, миллионы зрителей у экранов. На эшафот подняли закованную в цепи фигуру с мешком на голове. Палач нажал на рычаг. Люди по всему миру вздохнули с облегчением. Кошмар, казалось, закончился.

Но это был обман. Фигура на виселице была подставной - одним из фанатиков, готовым умереть за своего пророка. Настоящего Ганса тайно перевезли в специально построенный для него комплекс - тюрьму «Эльдавер». «Эльдавер» не был простой тюрьмой. Это была высокотехнологичная лаборатория-изолятор, построенная в глубоком бункере под Швейцарскими Альпами. Для властей Ганс был слишком ценным активом, чтобы просто убить. Его мозг, его интуитивное понимание технологий, его тактический гений - всё это представляло колоссальный интерес для военных и учёных. План был прост: изолировать, изучать и медленно вытягивать из него знания, превратив в живой компьютер, решающий задачи национальной безопасности.

Ганса поместили в стерильную камеру с прозрачными стенами. Лишили всего, кроме минимального питания и базовых гигиенических процедур. Но не лишили самого главного - доступа к информации. Через защищённые терминалы ему давали решать сложнейшие инженерные и стратегические задачи, обещая смягчение условий за сотрудничество.

Ганс сотрудничал. Внешне. Он решал задачи с пугающей скоростью и точностью. Он предлагал гениальные усовершенствования для новых космических кораблей, систем ПВО, энергетических реакторов. Он был идеальным, послушным узником. Но в тишине своей камеры, лишённый возможности что-либо создавать физически, он делал единственное, что ему оставалось: думать. И его мысли, его неутолённая ярость, его жажда разрушения всей этой системы, которая снова пыталась его использовать, начали концентрироваться с невиданной силой. Он не знал, что за силой владеет, но его психика, искалеченная и сверхнапряжённая, начала бессознательно проецировать его внутренний шторм вовне, искажая реальность на фундаментальном, почти незаметном уровне вокруг него. Лампы дневного света в его коридоре начинали мерцать с необъяснимой частотой. Датчики фиксировали странные, локальные скачки температуры и электромагнитные помехи. Учёные списывали это на «остаточные психофизические явления» и усиливали экранирование.

Они не понимали, что экранировали не от сигнала, а от самого поля реальности. Ганс, сам того не осознавая, десятилетиями подспудно искажал законы физики вокруг себя своим сосредоточенным намерением. В «Эльдавере», в полной изоляции, эта подавленная способность достигла критической массы. Его воля, направленная на бегство, на разрушение этих стен, на уничтожение всего этого мира, больше не находила выхода в творчестве или разрушении. Она начала давить на ткань мироздания.

Финальный триггер остался неизвестным. Возможно, это было очередное унизительное «тестирование», возможно, просмотр старой записи его «казни». В какой-то момент его тихая, холодная ярость перешла через невидимый порог.

В его камере погас свет. Все системы слежения вышли из строя. На секунду воцарилась абсолютная, неестественная тишина, поглотившая даже звук собственного дыхания. А затем воздух в камере… завибрировал. Не как от звука, а как будто само пространство дрожало. Стены из прозрачного поликарбоната, способного выдержать попадание снаряда, покрылись сеткой трещин, не от удара, а от внутреннего напряжения. Воздух заискрился статикой, и в центре камеры, перед неподвижно сидящим Гансом, возникла точка. Не тёмная, а пустая. Точка абсолютного ничто, которая начала растягиваться в вертикальную щель.

Щель расширялась, не излучая свет, а, казалось, поглощая его. За ней не было видно стен коридора. Там мерцали и переливались неземные цвета, слышался (или чудился) отдалённый гул, похожий на вой ветра в космических безднах. Это был разлом. Пробоина в самой реальности, пробитая концентрированной, извращённой волей одного человека, который жаждал лишь одного - чтобы всё это исчезло.

Ганс встал. Впервые за долгие годы на его лице появилось выражение - не радости, не страха, а того самого холодного научного любопытства. Он подошёл к трепещущей щели, заглянул в мерцающую бездну. Он не знал, что это. Пропасть? Смерть? Другое место? Для него, видевшего мир лишь как тюрьму, подлежащую сожжению, разница была несущественна. Любое «другое» было лучше этого «здесь». Не оглядываясь на камеры, которые уже не работали, на мир, который жаждал его забыть, Ганс Эден шагнул в разлом. Щель сомкнулась за ним, как рана, мгновенно и бесследно. В камере остались лишь треснувшие стены, дымящаяся аппаратура и давящая, звенящая тишина.

Охранники, ворвавшиеся через шлюз через пять минут, нашли помещение пустым. Ни тел, ни следов, ни объяснений. Только странное ощущение, будто сама комната… выцвела, потеряла часть своей реальности.