Лор dijaner

Знание ведут к прогрессу, прогресс к войне, война к голоду и уничтожению, а конец света всегда приводит к адаптации. Это старая формула, известная каждому ребёнку Новой Мерики. Но формула так же бесполезна, как и попытка объяснить, кто именно начал Великую войну 2040 года, единственную и последнюю. История бережно сохранила имена великих исследователей: Эрнест Резерфорд, Мария Кюри, Нильс Бор, Вернер Гейзенберг, и многие другие. . . но имя того, в честь кого ведётся летоисчисление, так и не было найдено ни в одном архиве. Возможно, его и не существовало вовсе. Мир изменился, как тварь сбрасывающая кожу. Природа, если она и была, лежала под слоем пепла и цемента. Небо давно потеряло прежний цвет и стало не просто мутным, оно стало токсичным и радиоактивным. И всё же человечество не исчезло. Оно приспособилось, укрепило плоть и сознание, выросло в условиях, при которых прежний человек погиб бы мгновенно. Радиация убивала, но медленно, и даже тогда лечилась. Медики и мы сами умели отращивать конечности, восстанавливать органы, очищать кровь. Радиоактивный фон стал скорее свойством среды, чем угрозой. Я родился в Джейи, в одном из самых обычных городов восточного побережья. Сначала здесь производили питательную смесь, затем стали очищать асбест, плавить сталь, лить бетон, перерабатывать воду и йод, обслуживать порт к бурному Восточному океану. В общем, Джейя была настолько скучной, что иной раз казалось, её построили специально, чтобы ни один историк не смог найти в ней ничего примечательного. Мы жили в стандартном районе, среди одинаковых изолированных бетонных кубов. Однокомнатные были нормой, но родители могли позволить себе роскошь, две комнаты: спальня и кухня-гостиная с персональным санузлом. Наша семья была самой обычной. Мать, техник на заводе. Отец, всю жизнь паял, прокладывал трубы, чинил, переделывал, приспосабливал. Шёл 5034 год, или 1034 год новой эры, и дети росли так же, как всегда, просто в другом мире. Нововырасшим, они же дошкольники, выдавали наборы для сборки доисторических реакторов: настоящие стержни, защитная оболочка, фрагменты активной зоны. Сначала собрать, затем запустить, затем довести до взрыва, затем разобрать и устранить последствия. Это не считалось опасным, скорее это было обязательным навыком, так решили обитатели 4 уровня. Для кого-то это было развлечением. Для меня, просто рутиной. Я не любил скучную часть образования. Расчёт полёта нейтрона через кубометр урана-235, определение импульса с учетом туннелирования, вычисление вероятности попадания в конкретный атом по уравнению Мюггера Циза. . . зачем вообще это нужно? Я же не создавал древнее оружие. Я наблюдал. Наблюдение казалось куда важнее вычисления. Моё тело, как и тела большинства людей того времени, было уже улучшенным и адаптированным. Асбест не вызывал аллергии, химические пары не раздражали лёгкие, желудок воспринимал питательную смесь как то, чем она и была, смесью. Но при этом я был слабым и низким, бледным, в шрамах, с хронической сыпью и опухолями, со слабой самостоятельной регенерацией из-за того, что организм давно жил на смеси синтетических элиментов и примесей. Все мои органы были заменены на синтетические аналоги, но куда устойчивее. Запах изо рта был гнойным, зубов собственных давно не было. Их заменили импланты. Позже, уже в академии, мне встроят первые порты для силовой защиты. И среди всех изменений у меня была одна особенность, которую большинство счело бы приятной обыденностью. . . Контролируемая визуальная мутация: дополнительные органы чувств, пара звериных ушей и хвост. Украшения, хирургическая мода. Они давали мне лучше слышать и лучше чувствовать среду. Но всё это не делало меня особенным. Скорее я был просто ещё одним ребёнком среднего класса, у которого хватало денег на академию, но не хватало на элитные импланты. И потому, когда настало время, я поступил в Академию Оппенгеймера, хоть и престижную, но общеобразовательную техническую академию. Таких было сотни по всей Новой Мерике. Война пришла тихо, как всё, что начинается еще до того, как кто-то успевает это заметить. Она не была продолжением старых конфликтов и не походила на Великую войну 2040 года. Она просто совпала с моим выпуском из Академии: мир начал разрушаться в тот момент, когда я должен был начать его строить. Но мне повезло. Я не погиб на учебных полигонах. Меня не отправили в переработку, не клонировали, не вырастили заново после уничтожения тела. Я остался собой, в том единственном теле, которое у меня было с рождения. Мои результаты были странным. 98%, понимание физических принципов. 72%, общая наука и креативность. 8%, теоретические вычисления и правильные ответы. Я умел видеть, но не умел считать. Я понимал, но не следовал формулам. Академия бы предпочла обратное, но меня приняли таким, как есть. После выпуска меня распределили в Йорк в столицу старого мира. Там находился Исследовательский Центр Дигамма это единственное место, где изучали новый тип излучения. Моя работа была простой: переносить. Не строить, не рассчитывать, не проектировать, просто переносить. Я пилотировал силовую защиту, созданную не для защиты, а для сохранения подвижности. Дигамма лишала конечностей так же легко, как огонь сжигал бумагу. Я просто не должен был развалиться раньше времени. Мы все слышали её. Её шёпот. Дигамма была живым излучением или настолько похожей на жизнь, что разница переставала иметь значение. Сама по себе она была безопасной, пока оставалась свободной. Но стоило заключить её в оболочку, и начиналось. . . Температура поднималась до 14 500 градусов, вещество кипело, камеры коллайдера плавились. Приходилось охлаждать процесс в момент синтеза, чтобы не дать ей родиться полностью. Она игнорировала материю, но реагировала на гравитацию. Значит она была волной, от чего нам пришлось её сдерживать в магнитных клетках. Она воздействовала только на органику, в самом широком смысле слова. Значит была чем-то больше. Именно Дигамма подтвердила, что красный объект в 2600 световых годах от Терры, не пульсар. Это была червоточина. Она испускала поток гаммы, который должен был уничтожить всё живое в галактике, если бы не облако Оорта, искажающее и гасящее удар. Нам повезло случайно. Всем остальным нет. Вне нашей системы космос был стерилен. Чист. Пуст. Мы проверили: так и было. Мы учились рождать Дигамму искусственно и гасить её на ранней стадии. Получали микрочервоточины. Управляемые. Контролируемые. До поры. Я оказался внутри одной из них в тот момент, когда комплекс был уничтожен. Не знаю, что стало с Йорком, Террой, Солнцем, с нашей галактикой. Возможно, их не существует более. И если это так, я оказался среди тех, кто ушел первым и остался жив. Теория белых дыр? Возможно. Но меня затянуло вовсе не в белую, в красную. Я погиб? Или это тот самый лимб, о котором рассказывали старые сказки довоенной Терры? Когда я пришёл в себя, я находился в пещере. Глубоко. Жарко. Сырой огонь подземья грел стены, будто само пространство обугливалось. На меня сразу же пошли тени, неведомые твари, но счётчик молчал. Радиоактивный фон был нулевым. Они были… чистыми. Я нет. Я поднимался вверх, на запасах кислорода и энергии, продираясь по склонам, оставляя за собой осколки силовой защиты. Рацион кончалися быстро, а твари нет. Они словно приходили из щелей мира, пытаясь убить или просто проверяя, что за гость забрёл в их владения. Со временем воздух стал гуще. Холоднее. Свободнее. Дышать стало можно уже без фильтров и меня вырвало. Когда костюм полностью истощил заряд, я шёл дальше без него. Кожа трескалась. Синтетические ткани тела пытались взяться регенерацией, но от холода работали плохо. Я рвал ногтями камень, получал новые раны, бросал всё, что мешало подъёму. Почему? Возможно тупой рефлекс жить. И вдруг свет. Настоящий. Ослепительный. Мои глаза, привычные к мёртвой мутности даже притушили зрачки. Я вышел на поверхность. Передо мной раскинулся мир, который я видел только на довоенных голодисках: голубое небо, яркое солнце, мокрый холодный ветер, а под ногами зелёный настил. Живой, дышащий мир. И моё искалеченное тело, единственное токсичное пятно в этой стерильной гармонии. Дышать было трудно, слишком чистый воздух. Холод пробирал до костей. Голод сжимал желудок. Усталость душила. Я ввёл стимуляторы, чтобы не потерять сознание. Уснуть в этом мире значит умереть. Я понял это сразу, без объяснений.

Он сформировался в среде, где человек изначально рассматривался как техническое определение: функциональная единица, обязующаяся учиться, работать и умирать в интересах системы. Он вырос внутри этой логики и усвоил её без сопротивления.

Собственное тело он никогда не воспринимал как “себя”. Это была конфигурация: набор узлов, тканей, синтетических элементов, имплантов и портов, объединённых общей задачей - поддерживать функционирование. Тело можно улучшать, заменять, перестраивать. Лишь в ситуации, где замена невозможна, тело приобретало временную ценность как редкий ресурс. Беречь его следовало из расчёта: потеря тела означала остановку функции.

Наука для него оставалась высшей формой человеческой деятельности. Цниверсальный инструмент подчинения реальности. Любая цель, служащая государству и обществу, считалась оправданной по определению. Этика не существовала отдельно от выгоды. Если для добычи ресурса требовалось уничтожить город, значит, ценность ресурса превышала потенциальную ценность находившихся там людей.

Жизнь для него имела исключительно инструментальную ценность. Человеческая - в зависимости от контекста и функции. Любая иная форма жизни не выходила за рамки сырья. Разница между органикой и неорганикой была для него технической. Он мог отличить человека от животного, но это не означало автоматического повышения ценности. Ценность определялась полезностью. Даже если конкретная единица становилась “дорогой”, это не выводило её за пределы расчёта. При необходимости он был способен предать, убить или устранить любого, кто мешал достижению цели. Точно так же он мог изменить план в последний момент, поддержать, спасти и гарантировать безопасность - если это оказывалось выгоднее.

Он не испытывает эмоций. В привычном смысле - совсем. Но он знал их назначение и при необходимости мог ввести нужные гормоны искусственно. Страх, доверие, симпатия, агрессия рассматривались им как интерфейсы для взаимодействия с другими разумными. Эмоция переживалась, использовалась и отключалась.

У него не существовало красных линий. Ни моральных, ни личных. Но он воспринимал себя как нечто, что должно быть сохранено любой ценой. Всё остальное допускалось к жертве, замене или утрате, если это увеличивало шансы на его сохранение.

Страх смерти присутствовала. Смерть означала потерю функции, потерю контроля, потерю возможности действовать. Потеря личности пугала сильнее, чем физическое уничтожение. Поэтому он всегда пытается избежать смерти.

На расстоянии 1-2 м: металлический привкус.
При длительном контакте: может вызвать на следующие сутки рвоту и тошноту.
Прямой контакт >30 минут: повреждение тканей у обычного человека. Образование опухолей и ожога 1 степени.
Температура тела не стабильна, но в среднем 34,6 °C.
Электростатика: У сложной вычислительной техники вблизи персонажа возникают незначительные сбои/глюки.

Средний радиационный фон персонажа 50-100 мЗ/ч(Во все стороны, не направленная) что для простого человека неприятно и даже смертельно опасно при долгом воздействии. Для Диянера, это значение ниже фоновой в его мире. Он спокойно переносит постоянную дозу в 200-300 мЗ/ч без последствий для организма и негативных эффектов. 1 З/ч для его уже неприятно, но он по прежнему может довольно долго находиться в такой среде, время измеряется неделями. 40 З/ч уже неприятно, Диянер может работать не более 3-х дней, иначе риск деградации. 100-300 З/ч, Диянера способен в такой среде находиться безопасно только 6 минут, при 8-10 минутах серьезный риск, 16 минут, смерть на месте.